Леонид Парфенов. Фото: Радио Вести

Андрей Алферов: Здравствуйте! Это программа “Кино с Алферовым” на Радио Вести. 46-ой кинофестиваль “Молодость” – главный киносмотр страны близится к своему завершению. Его изюминка – это конкурс полнометражных  дебютов, безусловно, увлекательный, но завораживает фестиваль в первую очередь, своей внеконкурсной программой. Таких кинематографических десертов от программы “Фестиваль фестивалей”, собранных, так скажем из берлинско-каннских и веницианских хитов, французской и скандинавской программ, ретросекцией  “Столетие”, и всевозможных спешиал, вроде премьеры новой документальной картины Леонида Парфенова “Русские евреи”, первой серии по семнадцатый год большой кинотрилогии по-настоящему большого автора. В день киевской премьеры и накануне показа фильма в Одессе и Днепропетровске, поговорим с автором о его фильме  с тем, чтобы вооружиться к просмотру такой специальной информационной оптикой. Дамы и господа, Леонид Парфенов. Здравствуйте!

Леонид Парфенов: Добрый вечер!

Андрей Алферов: Спасибо большое, что пришли к нам. Первый вопрос, который возникает, когда посмотрел ваш фильм, что если Солженицын в своей книге “Двести лет вместе” задается вопросом “Кто виноват?”, то ваша картина про ассимиляцию, про то, как сыны из еврейских семей становятся видными советскими деятелями культуры. Почему вы выбрали именно этот вектор в своей картине?

Леонид Парфенов: Это русский взгляд.  В названии русские стоят раньше, чем евреи. Это моя теория, что есть русские евреи, русские грузины и русские немцы. Это нации, которые в разные периоды своей жизни и жизни России, СССР, по-разному, но очень ярко и массово, и интересно приходили в русскую цивилизацию, культуру, карьеру. И реализовывали себя как русские. Для меня это свидетельство богатства русской культуры, ее многосоставности. И очень интересно восприятие свой-чужой аудиторией. Люди это в основном публичных профессий, для того, чтобы был понятен общественный резонанс их деятельности, как аудитория воспринимала их как своих. В русских грузинах для меня такая эпиграфная фраза, известная реплика Василия Сталина, она есть в “Двадцати письмах к другу”, к Светлане Аллилуевой, брат спрашивает сестру: “А ты знаешь, что отец раньше был грузином?” То же самое с евреями.  Раньше он был Лазарь Вайсбейн, а потом он 70 лет был Леонидом Утесовым, самым знаменитым артистом страны первой половины XXвека.

Андрей Алферов: Работая над этой картиной, чем вы вдохновлялись? Вообще вы вдохновляетесь чем-то, когда вы беретесь за очередной свой фильм?

Леонид Парфенов: Не знаю, я не умею. Вдохновение, творчество, искусство – это все не про меня. Это ремесло, если мне интересно самому, если это меня захватывает, то я найду способ объяснить, чем это захватывающе и для других, и как-то поделиться этим своим интересом. Раз уж я привел этот пример, и это связано с территорией нынешней Украины, и это из первого фильма. Мальчик в 17 лет выигрывает конкурс куплетистов, какие там были тогда куплетисты – 1912 год на дворе, и он ищет себе возвышенный псевдоним, он мечтает о большой русской карьере, он не хочет быть просто еврейским хохмачем и не хочет замыкаться на этом. Псевдоним Горский и Скалов  в Одессе уже заняты, и он находит на Ланжероне обрыв и решает, что он будет Утесовым. Он придумывает себе русскую фамилию, которой нет, нет такой фамилии Утесов. Это есть придуманная фамилия Лазаря Вайсбейна.

Андрей Алферов: Удивительно, что после многих лет такого государственного антисемитизма,  теперь этими выдающимися людьми с еврейскими корнями все безумно гордятся и здесь в Украине, когда  начинают вспоминать выдающихся людей, то часто называют именно этнических евреев здесь рожденных.

Леонид Парфенов: На самом деле, даже во времена государственного антисемитизма, который никогда себя не признавал таковым, конечно он был и все, кто в советские времена застали пятую графу анкеты, все прекрасно знали, для выявления чего существует эта анкета национальности. На самом деле, и тогда никто не пытался ниспровергать с пьедестала. И у Родины есть два Левитана, и кто из них более матери один сын, неизвестно, главный ли пейзажист или голос страны.  В самые тяжелые времена ее испытаний, когда так важно, что этим металлом в бархате звучит это: “Говорит Москва!” И каждый знает, что с ним говорит Родина, Кремль, Сталин. И никому не приходит в голову, что это Юдко Беркович, даже не Юрий Борисович. Ну, нет сильнее русского голоса.

Андрей Алферов: А как получалось так, что люди, которые замирали перед этими громкоговорителями, когда звучал голос Левитана, я уж не знаю, что с ними происходило, когда они смотрели на полотна Левитана, эти же люди говорили: “Ведь он же еврей?”

Леонид Парфенов: Нет, они этого не говорили. Про Левитана не говорили. Это то и важно, что еврей из анекдота “рассказал мне дружок в бакалее о том, что семиты – простые евреи”, это другое, а это не тронь. Левитан – это голос Родины и Утесов – это великий артист и самый артистичный, воплощение такого русского юга. Это же в воспоминаниях Утесова было, когда его спрашивает какая-то дама в доме отдыха:

-Леонид Осипович, а вот ваша дочка, она какой национальности?

-Она еврейка.

-Та вы што!

-Ну да, у меня жена еврейка, и сам я еврей. А кем же ей быть еще?

-Ну ладно дочка, ну ладно жена, ну на себя, зачем такое наговаривать?

Это выносилось за скобки. Так было и до Революции, никому не мешало, что основатель петербургской консерватории Рубинштейн и основатель московской консерватории другой брат Рубинштейн. Давид Ойстрах -  это светоч и вместе с Эмиль Гилельсом – великая советская музыкальная школа,  лучшая в мире, Карнеги-холл рукоплещет.  Михаил Моисеевич Ботвинник – это лидерство советских шахмат, и когда они играют с Бронштейном  на чемпиона мира, то все советские комментаторы говорят, что “При любом исходе поединка, победа останется за советской школой, ведущей в мире шахмат“. Это разные вещи.

Андрей Алферов: Хорошо. Тогда расскажите о природе антисемитизма, который вы лучше узнали, когда снимали эту картину.

Леонид Парфенов: Я им не занимался. Есть антисемитизм, есть русофобия, есть антиамериканизм, есть куча людей, которые терпеть не могут англичан, чего они такие надменные, заносчивые, почему себя считают пупом земли, и.т.д. Есть куча предубеждений на уровне свой-чужой, это не наше. Фраза: “Ты че, как не русский?”, она именно это и подразумевает, что у тебя какие-то не те реакции, что ты не так себя ведешь. Они обращены к другим людям. К человеку, который поет и “тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет”, нет вопросов. К автору  песни “Катюша” не может быть вопросов. Нужно решить что-то одно: либо Матвей Блантер не русский и тогда, что, “Катюша” - еврейская песня? Что с этим делать, ничего с этим поделать нельзя, никто не может жить в таком раздвоении. Это не трожь, есть вот те, а есть вот эти. Это разные совершенно стихи, скажем так.

Андрей Алферов: Я помню, был в какой-то компании и когда в мае, по-моему, стали писать много про вашу картину, вы же в апреле, по-моему, презентовали ее?

Леонид Парфенов: Да, 14 апреля.

Андрей Алферов: Я помню как кто-то,  услышав про это, сказал: “А что Парфенов тоже еврей?”

Леонид Парфенов: Это кажется, что этим может заниматься… Еще раз повторяю, это русский взгляд, это “Русские евреи”, это не “Еврейские русские”, не знаю возможно ли такое сочетание. Так же как Эйнштейн и Маркс - немецкие евреи. Они же не страдают раздвоением, они же не могут забыть свое происхождение, с одной стороны. С другой стороны, конечно, в том числе по ленинскому определению нации, в смысле культура, язык, традиции, обычаи, кровная связь с землей, вот чем поверяется. Не может не русский человек написать картины “Над вечным покоем” и “Вечерний звон” или тогда мы все: “Как он же за нас это сказал, и никто лучше это не сделал”.

Андрей Алферов: Ваша картина охватывает период до 17 года.

Леонид Парфенов: по 17 год, Революция туда вошла.

Андрей Алферов: В нее вошли как целые пласты, связанные с еврейскими погромами здесь, так и евреи-революционеры, в смысле лидеры Революции, которые  возглавили это революционное движение. В этом кроется некий парадокс, как простые русские мужики, которые по дозволению русского государя вроде бы громили евреев и очень безжалостно, судя по тем документальным кадрам, которые есть в вашем фильме и на которые просто больно смотреть, потом шли за евреем Троцким, почитая его одним из лидеров Революции.

Леонид Парфенов: Почитая его русским, в том то и дело.

Андрей Алферов: Они не понимали, что это еврей?

Леонид Парфенов: И понимали, и не понимали. Знаете, как-то с евреями в этом труднее убеждать, хотя приводишь пример и говоришь, кто написал “Катюшу?” Еврей или как, решите уже что-то. Это еврейская песня? Почему она тогда вам так дорога? Я все время перескакиваю, поскольку это все у меня живет как триединый замысел, еще “Русские немцы” и “Русские грузины”. Есть записи у Вернадского в дневнике, он впервые услышал голос Сталина  на чрезвычайном съезде Совета, когда принимали сталинскую конституцию 36 года, и он пораженный записывает: “Боже мой, какой сильный акцент и какой успех”. И он недоумевает, что эти люди не слышат. И слышат, и не слышат.

Андрей Алферов: Магнетизм личности.

Леонид Парфенов: Бог его знает. Это сложно. Это в каждом случае как-то по-разному происходило. Это также как необъяснимо, почему действительно Исаак Левитан это щемящее чувство Родины передает, а у Ивана Ивановича Шишкина получается немецкий, бодренький такой русский пейзаж. Это же, кстати,  очень распространенные подделки Шишкина, когда просто к мастеровитым немецким картинам середины XIXвека чего-то подмалевывают, ставят фальшивую подпись Шишкина  и продают, поскольку так дороже. Хорошенькое дело: можно немца выдать за русского. Поэтому это все как-то индивидуально складывалось, но это все время разделялось. Это ты не трожь. Вот Марк Бернес, это Аркаша и Костя, и “Шаланды полные кефали”, и “Темная ночь, только пули светят по степи”, “Я люблю тебя, жизнь”, “Хотят ли русские войны”. Как же, с ним жизнь прожита, самые задушевные песни!

Андрей Алферов: Широта русской нации невозможна без евреев, без грузина, который правил русскими, без немцев, которых так было много в русской истории.

Леонид Парфенов: Нами больше всего правили немка и грузин.

Андрей Алферов: Но ведь без украинцев тоже, взять от Паскевича до Хрущева и Брежнева.

Леонид Парфенов: Паскевич, какой украинец?

Андрей Алферов:  Сын украинского купца, нет?

Леонид Парфенов: Вы имеете в виду Паскевича генерала?

Андрей Алферов: Да, да.

Леонид Парфенов: Скорее он получается гомельский дворянин. Понимаете, опять-таки это этническое происхождение. И те, и другие, и третьи реализовывали себя как русские, это русские карьеры. Просто в случае с украинцами контраст не так велик и этот переход чуть легче осуществлялся. Леонид Ильич Брежнев себя писал то украинцем, то русским.

Андрей Алферов: Но гэканье ведь не давало покоя многим.

Леонид Парфенов: Геканье это и Горбачев. Это и все казачество. Во всех этих спорах “в Украине” и “на Украине”, так весь юг России говорит: “Мы поехали на Москву”. Или как “Мы вернулись с Москвы”, это для меня тоже не русский язык. Для меня, особенно северянина, фрикативное г для меня нонсенс, так нельзя, литературно нельзя, это все понятно. Можно сказать и “на Москву” и “в Москву” и “из Москвы” и “с Москвы”, как угодно. Понять можно, только литературным язком это не является. Поэтому при этой широте, и географической, и этнической и всякой, да конечно.

Андрей Алферов: В планах у вас нет рассказать историю каких-то выдающихся украинцев, которые растворились в русской истории?

Леонид Парфенов: Еще раз повторяю, в этом нет какого-то контрастного перерождения. Просто я так живу, что я все три  проекта держу в голове. Очень характерный пример. Наши родители свято знали, что лучше всех говорит по-русски, самый чистый, самый богатый, интересный, красивый русский язык, и никогда не путаясь ни в каких сложноподчиненностях и деепричастностях – это Андроников. Он обрусел, не от того, что отец его был грузин, а он потом обрусевший, нет. Его родной брат еще остался Андроникашвили, и был директором института физики Академии наук Грузии. Он это сам, ведь никто не говорил: “Знаете, товарищ Андроников, товарищ Андроникашвили, если у вас докторская диссертация “Лермонтов и Кавказ”, давайте-ка вы будете с окончанием –ов”. Он сам себе это  так понимал. Это поразительно. Анатолий Иванович Стреляный,  замечательный хохол, и очень яркий носитель, он был комментатором у меня в проекте “Намедни”, я очень уважаю его как публициста и знаю, что он вернулся жить сейчас где-то в Харьковской или Полтавской области, но он писал по-русски.  Гоголь писал по-русски, у него там, может быть, польская и украинская кровь, никакой там русской нет, даже письма из Нежина родителям он писал по-русски. Это вопрос реализации. И тут этот шаг был не таким большим, в этом нет какого-то драматичного, не в смысле чего-то зловещего, а нет этого скачка, перехода, когда это случилось. Русские с украинцами такие сиамские братья, что там могут быть перетекания…

Андрей Алферов: Глядя на те жестокие погромы, которые вы показываете в фильме, хочется понять, в чем была причина такой жестокости этих волн погромов, случившихся в Российской Империи…

Леонид Парфенов: Мы сегодня это не поймем. Это было не только там, а в Испании, когда нужно было либо покреститься, либо покинуть Испанию. И те, кто крестились, но соблюдали шабат, их сжигали на кострах. Мы можем сейчас в Риме на площади  Кампо деи Фиори, за что сожгли Джордано Бруно, стоит этот памятник, внизу рынок шумит, где эта жизнь? Мы это не поймем. Все можно объяснить, но от этого не станет понятнее для сегодняшнего сознания тогдашняя мера ожесточенности…

Андрей Алферов: Погромы и советский антисемитизм… Давид Черкасский, известный мультипликатор, живущий до сих пор в Киеве, рассказывал, как на “Укранимафильм” звонили люди из ЦК, например, и интересовались: “А сколько в редакции вашей студии евреев?”

Леонид Парфенов: Конечно. Это будет моя третья серия. Это борьба с безродными космополитами, 48 год, не только с евреями, когда кафе “Норд” на Невском проспекте переименовывают в “Север”. И я там говорю: “а что делать человеку, если у него фамилия Нордман”. Он же сам заявляет о себе, что я безродный космополит, т.е. потенциальная V колонна. Было много. А в Германии, кто сейчас объяснит Хрустальную ночь 38 года? Масса вещей неизъяснимых. Я же учился на идеологическом факультете, еврей на курсе мог быть один, так называемый официальный. Но бдительно расшифровывались еще те, кто писался кем-то, в том числе, кстати, очень часто украинцами, поскольку бывали из этих мест и какой-нибудь житомирский пацан каким-то образом так себя выводил.

Андрей Алферов: Мне еще интересно, как вы тему выбираете для своих фильмов.  Мы говорим уже про фильм состоявшийся, а хочется понять, как рождаются эти замыслы.

Леонид Парфенов: Я так много делал про русскую культуру и русскую историю. Конечно, всегда обращаешь внимание на количество формальных инородцев, которые породнившиеся. Вы можете себе представить, что Шевченко был бы мулатом? А с нашим Александром Сергеевич – пожалуйста.

Андрей Алферов: В вашем фильме скрыта занятная метафора. Ваши евреи в фильме – это, в общем, такой образ современного образованного интеллигента либерала, который для всей другой общественности еврей в силу своего инакомыслия, в силу своего какого-то лукавства, который пытается все время что-то протянуть, в чем-то усомниться, в каком-то государственном курсе. Это вами как-то тоже закладывалось или так вышло?

Леонид Парфенов: Вы первый, кто мне это говорит. Не знаю, может, что называется, музыка навеяла. Опять-таки это не золотом на мраморе написано, всяк может снять другое. Я представляю, как там меня огреют в Израиле на показах, которые будут в ноябре.

Андрей Алферов: А с чего бы это вас огрели в Израиле?

Леонид Парфенов: Слушайте, я уверен, что даже в Одессе завтра будет… сколько зрителей в зале столько и суждений, как на самом-то деле надо было сделать и вообще, что этот человек знает за Молдаванку, и этот вологодский пацан нам что-то будет объяснять про Утесова! И почему Жаботинский таки не стал ассимилянтом.  Я это очень даже воображаю и готов  соответствовать. Наверное, это в том числе было, но это длинная тема. Понимаете, то, чем мы занимаемся сейчас с вами, с точки зрения столетней давности это еврейское ремесло. Мы не пашем с вами, не куем железо, мы не работаем руками, мы не рабочие и не крестьяне. Мы создаем какой-то абсолютно эфемерный продукт, про который всякий рабочий и крестьянин ортодоксального взгляда скажет: “Хорошенькое дело, сидят в тепле, в чистой комнатке и чего-то такое трындят, им еще за это деньги платят”.  Они просто первыми и горожане оказались в массе своей и все с городскими профессиями, и все время уходили в это меркурианство, как выражается серьезная наука. Поэтому, в такой значительной степени, во второй половине своей XXвек оказался еврейским веком, не только от количества евреев финансистов, газетных магнатов, кинопродюсеров и прочее, прочее, а от того, что у всех остальных оказалась именно эта карьера. Когда дети получают образование и это, а не знатность, не капитал родителей, эти новые навыки, новые компетенции обеспечивают карьеру. Для нас ни для кого уже не значит ничего происхождение, что было неслыханно 100-150 лет назад. Конечно, если открыты эти социальные лифты, и мы не живем по принципу советского анекдота, что сын генерала не может стать маршалом, поскольку у маршала есть свой сын. Во всех остальных  случаях, навык побеждает все. И это понимали все те еврейские мамаши, которые тащили к Петру Столярскому своих детей, потому что они увидели, что люди уже платят за большую музыку без разницы, какова фамилия.  Может быть, какому-то государству было бы выгоднее, что в этот момент лучшим скрипачом был бы не Ойстрах, а Сидоров, а лучшим пианистом не Гилельс, а Петров. Но ничего не поделаешь. Вам нужны лучшие музыканты, перед которыми встают на дыбы все Карнеги-холлы мира? Или вам нужна победа советской шахматной школы и тогда вам без разницы происхождение Михаила Моисеевича Ботвинника. Вам нужна слав Родины, так вот наша слава Родины.

Андрей Алферов: Это не первый ваш документальный фильм, но первый, которому оказалось тесно на малых телевизионных экранах, и он пошел в широкий прокат. Вы до этого ни разу не показывали на больших экранах документальные фильмы?

Леонид Парфенов: Показывал, но не было такого проката. Это технически, с тех пор как мы перешли на RED, а это был “Зворыкин-Муромец”, т.е. это уже 6 лет назад, оказалось, что фильм, который снят, в общем, телеспособом, и конечно это телефильм, потому что я в кадре обращаюсь прямо, и все документалисты скажут, что это не кино. Они скажут, что это просто длинная передача с элементом киношности. Это первое, а во-вторых, условия трилогии такие, что эфир может быть только тогда, когда будут все три фильма. Все три одновременно закончить невозможно. Второй будет готов в декабре, думаю, что в кино мы его будем показывать с февраля-марта. Поэтому такая стадия.  4 месяца он был в Москве, были премьеры еще в Питере и Екатеринбурге, на которые я ездил, еще в каких-то городах показывалось. Сейчас мы показываем украинские премьеры, потом будут лондонские, израильские, американские. Вот он сейчас живет таким клубным показом. Второй фактор, который на это повлиял это бум нон-фикшна, люди хотят ходить на лекции, люди хотят смотреть документалку, игровое кино, они особенно охотно смотрят, когда написано, что это на реальных событиях, подлинная биография, какой-нибудь певички, которую играет Мэрил Стрип. Это был просто способ, чтобы еще так жил фильм, потому что, конечно, как только будет показ в эфире, то прямо с орбиты дальневосточной выложат в Youtube, и тогда он будет жить совсем неконтролируемой от нас жизнью.

Андрей Алферов: С апреля прошло уже прилично времени, если подбить итоги, как много людей посмотрели этот фильм. Есть ли какой-то, простите за пошлое слово, box-office у этой картины?

Леонид Парфенов: Это я не помню. Мне все говорили, что это рекордные просмотры для документального кино. И это действительно шло очень долго: началось в апреле и до августа еще какие-то сеансы перепадали то тут, то там, в основном в Центре документального кино и в кинотеатре “Пионер “, таких хипстерских, выражаясь нынешним языком, московских площадках. Конкретных показателей я не помню, но они не несусветные, никто не собирался, что называется, отбивать кассой инвестиции в проект. Это тоже приятно, что это живет вот так.  Чем больше ипостасей жизни проекта, тем лучше, тем ниже его амортизация, люди еще посмотрят.

Андрей Алферов: А сделать книгу по этой теме, как в случае с “Намедни”,  вы не планируете?

Леонид Парфенов: Нет, это совсем другое. “Намедни” все-таки было задумано и делалось как некий такой псевдо энциклопедический сборник, и то формат книга-альбом был придуман гораздо позже. Я немножко даже горд, сейчас я делаю 30-ые годы, это уже давно тома, которые не имеют отношения к телеверсии, просто потому что они не попадают в эти временные промежутки. Я заканчиваю 40 год, это последний год в томе про 30-ые.

Андрей Алферов: Кстати, а почему вы не снимаете киноверсии “Намедни” про 30-ые, 40-ые,      50-ые?

Леонид Парфенов: Предложения не было. Если было бы, это возможно. Хотя я  не знаю, стоит ли входить второй раз в эту воду, и как это делать теперь. Странно опять городить зеленые ящички и прочее. Не знаю, если будет предложение, и оно будет состоятельным, тогда да. Конечно, здесь гораздо больше объема, это все нужно переписывать и ужимать. Есть, например, война с Финляндией в 39 году, или разделы Польши, собственно польский поход, присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии – это три разворота огромного альбомного формата  с кучей фотографий, плакатов, всяческих иллюстраций. А здесь нужно будет это  все писать под хронику, какая она там есть, не знаю. Она вся, конечно, официальная. Еще иллюстрации другие можно подыскать, а кинохронику в 30-ых годах ты обречен на то, что ты будешь иметь только официозный взгляд.

Андрей Алферов: Голь на выдумку хитра, вы же, в общем, выкрутились визуально в “Намедни”.

Леонид Парфенов: Не знаю. В принципе, что называется, это же не противоречит законам физики. Сделать то можно, но не было никогда предложений. Все-таки это еще канительно и дорого, и трудоемко.

Андрей Алферов: Зато как эффектно! “Намедни” вошли в историю постсоветского телевидения как самый новаторский телевизионно-документальный цикл, потому что эффект, где вы появляетесь то с Кастро, то с Хрущевым, называли Форрест Гамп, кажется.

Леонид Парфенов: Да, как прием.

Андрей Алферов: А это придумка была Джаника Файзиева или ваша?

Леонид Парфенов: Это я сейчас не помню. Как-то совместно домозговывались, потому что сам бы я это все равно реализовать не мог. Наверное, какой-то импульс был, в том числе он шел от “Форрест Гампа”, кстати сказать, там, где Том Хэнкс вклеен в реальную хронику с Кеннеди. И потом, благодаря этому приему мы еще сделали так, что я уже замещал Кеннеди…от подлинной хроники остались только обои, на фоне которых они в Белом доме встречались.

Андрей Алферов: Фильм “Русские евреи” еще и новаторское по своей форме. Натруженное киноманское око, например, вычленит еще из первой части, которую будут показывать сейчас в Киеве, потом в Одессе и Днепропетровске, даже цитату из хичкоковского “Головокружения”. Хочется узнать, откуда вся эта сумасшедшая совершенно визуальная пластика идет, кто автор, как это все создается, в каком креативном штабе?

Леонид Парфенов: В окончательном виде, конечно, автором является режиссер-постановщик и оператор-постановщик, так что вообще картинка очень зависит от него, Сергей Нурмамед, но, конечно,  это все обсуждалось и понимание того, а какова вообще в целом стилистика, каково настроение, каков драйв, посыл, тон этого разговора не только вербального, а по картинке. Потом, очень важна, конечно, музыка Анны Друбич, она там такой серьезный важный элемент.  Это пространство, то, как оно живет и как оно не торопится по телевизионным меркам, с одной стороны, а с другой стороны, там довольно много всяких гэгов, которые часто воспринимаются как анимация, не в смысле развлечения, а как мультипликация, когда, наоборот, все довольно-таки ускоренно происходит. Выходит это еще из того, что мы до этого занимались докудрамой  “Глаз божий”, где было аж 28 ролей и занимались всякими движениями фотографии Прокудина-Горского  цветной дореволюционной России в фильме “Цвет нации”. Отчасти, в том числе наши оживающие фотографии, конечно,  связаны с тем, что на предыдущем этапе мы много поиграли в фотографии Прокудина-Горского. Это очень важное такое сотворчество. С одной стороны, я конечно, ответственный за слова и за идеи, и я прихожу с этой темой. Все-таки за эти годы я уж перестал быть совсем слепым редактором, который может только тексты писать. Левый ряд всегда пишу, вообще сценарий это  у нас всегда разлинованные таблички, где есть обязательно левый ряд, и это непременное обсуждение. Мы же очень много снимали в Киеве, в Одессе, и во Львове.

Андрей Алферов: А вам легко даются эти стендапы? Смотришь на то, как вы идете к Золотым воротам и думаешь: Вас должны обступить какие-то люди с просьбой про автографы, фотографии.

Леонид Парфенов: Нет, эта маниакальность, не надо. Я многим нашим звездам говорил: “Если ты не будешь идти и показывать на всю Тверскую, что идет звезда, никому ты нафиг не нужен”. Люди, когда встречаются, они не смотрят друг другу в лицо, для этого нужно остановиться. Это вообще не проблема для меня. Кроме того, для меня съемка, строго говоря, не такая уж и работа.

Андрей Алферов: А что работа тогда?

Леонид Парфенов: Придумать это. Поехать в Броды, найти там броды, и взять шест во Львове – потому что, где его в этих Бродах брать, этими бродами пройти по этим Бродам и объяснить, что так этими бродами из  этих Бродов вышли все Бродские. Придумать это все, что мне делать с фамилиями, как мне объяснить частью ассимиляции, это что евреи становятся с фамилиями, они  живут отдельной жизнью, могут выходить из кагала, у них есть паспорт, ИНН, они налогоплательщики, они самостоятельные подданные  и у них личная судьба, которой они распоряжаются вне общины.  А потом ехать, это же удовольствие огромное, что я приеду, наконец,  в эти Броды, про которые я столько думал, и вот со мной этот шест, и вот резиновые сапоги, это же счастье -  начерпать полные сапоги грязи и потом обратно ехать, не в грязных же сапогах, сидеть в трусах и звонить, говорить: “Вынесите мне какое-то одеяло, обвяжусь и войду в гостиницу”. Это мое, я же этого хотел и я это реализую. Да еще с друзьями, мы потом сядем, обсудим.

Андрей Алферов: А вы когда снимаете, вы снимаете сразу на два следующих фильма?

Леонид Парфенов: Конечно. Если мы заехали, например, в Одессу, тогда конечно, потому что Одесса есть и в первом фильме и во втором, и в третьем, там есть эпизод, где Буба Касторский объясняет, что такое одессит в кино. “Евреев уже нет в стране, есть лица еврейской национальности, что вы такое на себя, Леонид Осипович наговариваете?” Очень важно, что Попандопуло - это одессит. Они какие-то таких живчики, не похожие, в общем, на русских людей. Это, конечно, началось с Утесова, продолжилось Бернесом в “Два бойца” и в фильме “Истребители”, когда “Любимый город может спать спокойно”, но тут это расцвело пышным цветом.

Андрей Алферов: Фамилия Высоцкий фигурирует в первом фильме, и я очень удивился, что корни фамилии Высоцкий еврейские. Владимир Семенович, значит, будет в третьей серии?

Леонид Парфенов: Да, Владимир Семенович будет в третьем. Его дед был тоже Владимир Семенович, по-русски так писался, но так был Вольфом Шлемовичем. Высокое – это под Брестом местечко. Это же была знаменитая присказка: чай Высоцкого, сахар Бродского, Россия - Троцкого.

Андрей Алферов: Это какая-то связь между тем Высоцким и Владимиром Семеновичем существует?

Леонид Парфенов: Также как и все Бродские, так или иначе, связаны с Бродами, так и все Высоцкие связаны с Высоким, по-русски оно звучало как Высокое. Высоцкий есть же марка чая, она есть в Израиле, есть в Англии, и он был крупнейший чайзаводчик.

Андрей Алферов:  А когда нам посчастливиться увидеть третий фильм?

Леонид Парфенов: Готовность будет  что-то в районе Нового года, второй будет к 1 декабря, и я думаю, вскоре  после этого должен быть третий. Дальше, как мы распорядимся прокатом, как мы буде это показывать, потому что подряд это смотреть нельзя. Первый фильм 1.25 – почти предельная  характеристика для документального кино. Не знаю, как это будет, но в любом случае, это случится в 17 году.

Андрей Алферов:  Это может быть, не первый, но по крайней мере,  редкий случай, когда вы с картиной оказываетесь на кинофестивале.  Сейчас в частности, на главном  украинском киносмотре “Молодость”, дальше вы говорили, что вас ждет “Трайбека” - фестиваль Роберта Де Ниро в Нью-Йорке. Фильмы и там, и здесь будут показываться как специальные события, если я правильно понял?

Леонид Парфенов: Не знаю, это ведь зависит от фестиваля, не то, что кто-то напрашивается.

Андрей Алферов: Они сами приглашают?

Леонид Парфенов:  Да, приглашают. Мы были на “Трайбеке” с “Глазом божьим”, просто показывали первую серию, не говорили, что есть вторая. Там не очень ясно:  заканчивается 18 годом, Морозов и Щукин уехали, а Цветаев к тому времени умер, поэтому как там дальше развивалась жизнь этих коллекций, было не так важно.  Я к этому не прилагаю никакого усилия, просто так оказалось, что когда возникла идея показа в Киеве, потому что Киева очень много во второй серии, и дело Бейлиса, и убийство Столыпина Багровым, оказывается, есть такая оказия. Спасибо фестивалю, это очень приятно, это какой-то другой резонанс,  в какой-то контекст попадаешь, люди смотрят кино как часть какой-то жизни, к которой они так или иначе относятся.

Андрей Алферов: Кстати говоря, они смотрят  кино как часть жизнь, какие-то параллели для себя между жизнью той, предреволюционной, и жизнью сегодняшней  в Украине, в России вы проводите или нет?

Леонид Парфенов: Я не буду, тем более, подняв указательный палец, говорить: “Внимание, современник, подумай какая перекличка эпох”. Избави Бог. Что-то похоже, что-то не похоже, дважды никогда ничего буквально не повторяется. Как известно, история учит тому, что ничему не учит. Наверное, что-то можно считать, кто-то считает одно, кто-то другое. Специальной такой задачи: так уже было, и чем это кончилось, смотри зритель.  Нет, этого нет.  Я вообще не умею поучать, я могу предложить сумму таких вещей и постараться обеспечить нескучный просмотр на час двадцать пятью. Это моя задача, а что из этого вынесут и как к этому отнесутся, не дано предугадать, как наше слово отзовется.

Андрей Алферов: Спасибо. Леонид  Геннадьевич Парфенов был сегодня гостем программы “Кино с Алферовым” на Радио Вести. В Киеве премьера его новой картины, первой части  большого проекта “Русские евреи”, фильма удивительно заразительного. Фильм, который учит, наверное, как правильно хранить свою национальную идентичность, даже когда ты интегрируешься в другую культуру, в какое-то другое общество. Фильм виртуозный и по содержанию, потому что как можно ждать от Парфенова меньшего градуса содержательности после всего того,  что сделано. Фильм виртуозной формы, который задает какие-то новые каноны уже даже не телевизионные, а в принципе документалистики, какой она может быть в XXI веке.

Леонид Парфенов: Вы меня перехвалили, я уже залез от стыда под стол.

Андрей Алферов: Зритель, я убежден, будет разделять мою точку зрения. Спасибо вам огромное. Я вам желаю ярких премьер и горячих зрительских глаз.

Леонид Парфенов: Спасибо вам. До встречи, дорогие украинские зрители!