Любовь Морозова. Фото: Радио Вести

Константин Дорошенко: Радио Вести – радио новостей и мнений, с вами Константин Дорошенко. Сегодня мы будем говорить о музыке. Человек, который у меня в гостях, безусловно, в ней очень правильно разбирается. И не в какой-нибудь попсовой, а в музыке настоящей серьезной, которой мир живет. Мой гость сегодня музыкальный критик, Любовь Морозова.

Любовь Морозова: Привет!

Константин Дорошенко: Привет! Положено, видимо, подводить итоги, конец года. На твой взгляд, что же было действительно значимого в этом музыкальном году в Украине? Происходило много всего, много было шума, светских тусовок, пиара вокруг музыки. На самом деле, в музыке было ли что-то принципиально новое?

Любовь Морозова: Что мне кажется очень интересным в музыке в этом году - это выработка нового тренда. Мы можем говорить об оперном тренде, который, наверное, начался еще в прошлом году со всех опер Гогольfesta, с “Кориолана”, потом был “IYOV”, (Иов), теперь уже опера “Вавилон”, “НепрОсті”, которую делала та же команда, Разумейко и Григорьев, оперы поэтические Алексея Шмурака. Это подвинуло даже оперный театр, который впервые за 25 лет ставит за свой сезон около 9 премьер. Это очень много для оперного театра. Есть некий запрос на оперный жанр. Я очень долго думала о том, что же происходит. Мое мнение, композитору нужна трибуна, ему нужно высказаться. Опера – это нечто совершенно монументальное. Если говорить, допустим, о том, как формируется любая музыкальная культура, точнее, как она должна была формироваться в XIXвеке, то она обычно формировалась на крупных жанрах, на опере и на симфонии. Если симфония – это личное высказывание композитора и это в первую очередь свидетельство того, что композитор уже зрелый, что  он может написать крупную форму и может рассказать про все. Симфония – это всегда про все. Опера – это высказывание на уровне целой нации. Этот момент национальной оперы. Я знаю, что меня мало кто поддержит из музыковедов, потому что официально у нас есть национальные оперы, у нас был Лысенко, который, написал “Тараса Бульбу”, Гулак-Артемовский, который написал “Запорожец за Дунаем”, у нас есть “Наталка Полтавка”. Эти три оперы обычно принято называть национальными операми. Но, по сути, ни одну из них нельзя положить в фундамент нации, потому что они для нас либо мало что значат, либо они в принципе не дотягивают  по гамбургскому счету до того, чтобы называться оперой.

Константин Дорошенко: Ты говоришь об оперном тренде. С другой стороны, я не совсем могу разделить здесь твою оценку, потому что оперы, которые ты перечислила и которые были представлены, это скорее некие единоразовые перформансы. Это некое действо, которое всем доставляет удовольствие, но оно не продолжается. Опера как большой жанр  - это что-то, что происходит не один раз. Это когда люди, которые не попали на нее, узнают о ней, и могут потом купить билеты и послушать ее. В этом смысле одним из самых распиаренных и ярких моментов - опера “Лимб” в Национальном оперном театре, которую сделало агентство “Ухо”. У меня к агентству “Ухо” накопились определенные претензии, потому что мне кажется, что они слишком увлечены ажиотажностью, уникальностью некоего события, в то время как музыкальная культура в рефренах, в  повторах как в этих бесконечных трубах Вагнера. В этом она становится культурой. А если мы говорим о том, что некое, даже замечательное музыкальное событие, один раз произошло – это вечеринка, это не музыкальная культура.

Любовь Морозова: Очень интересный вопрос. Он тем более интересен в плане столкновения эпохи одноразовых жанров с оперной эпохой. Почему, собственно, новая опера практически не оседает много лет в репертуаре театров. Как правило, это одноразовые постановки. История с “Лимбом” Стефано Джервазони, которая началась в Страсбурге, для чего “Лимб” и писался,  в общем трагична. В 2012 году, когда это было поставлено одним из лучших коллективов Европы, это опера была написана к 50-летию Страсбургского ударного ансамбля, это люди, которые заработали за 50 лет отличную репутацию и которых поддерживает Министерство культуры Франции. Собственно, они и делали заказ композитору на хорошие деньги с огромными возможностями, почему композитор мог использовать более 60 видов ударных, редкие инструменты. Он зашел в ангар инструментов и показал пальцем: “Хочу это, это, это”. Поэтому туда вошло очень много экзотики.  В принципе эта опера рассчитывалась  как гастрольная, потому что  потом они должны были путешествовать. Но ничего не получилось, потому что первая премьера была неудачной. Оказалось, что все не так хорошо в Европе как нам кажется. Идея с тем, чтобы поставить  оперу “Лимб” в Киеве началась с того, что “Ухо” планировало три оперы. Две из них оно уже знало: это должна была быть новая опера Максима Коломийца, киевского композитора, и новая опера Кармине Челлы. Она будет летом, это заказ итальянскому композитору специально для Киева. Это будут две мировые премьеры, и они будут на сцене Национальной оперы. Третья опера возникла внезапно как небольшая камерная опера, которая бы помогла разогреться. Оказалось, что это камерная опера настолько не камерна, она настолько сложна, что никто толком не ожидал, поскольку нельзя заранее посмотреть записи, нельзя это послушать, это не записывалось, то составить представление об этом организаторам заранее было очень сложно. Но вопрос даже не в этом. Вопрос в этой одноразовости, что делать в эпоху одноразовых продуктов  в современной музыке, что, безусловно, есть, ты абсолютно прав. Мне кажется, что “Лимб” потому так и написан как некий палимпсест, там миллионы цитат, как текстовых, так и музыкальных для того, чтобы хоть как-то преодолеть эту одноразовость. Мне кажется, что “Лимб” – это была первая серьезная попытка на сцене Национальной оперы приближение к жанру современного искусства, причем по всем фронтам, в чем собственно и проблема. Обычно у нас эти виды искусства не пересекаются. Опера как синтетический жанр, где должна быть очень клевая сценография…

Константин Дорошенко: Да, тут, кстати, знаешь, и вопросы к сценографии, потому что сама идея некой авангардной, суперсовременной оперы... Ту сценографию, которую мы увидели в Национальном оперном театре,  я бы обозначил фразой “два притопа, два прихлопа”. Здесь ничего супер авангардного, это в достаточной степени случайно, неряшливо и в общем-то для человека, который привык все время смотреть балет “Щелкунчик” и слушать “Наталку Полтавку” или какую-нибудь оперу Чайковского, может быть что-то в этом удивительное и есть, но меня очень разочаровала сценография в данном случае.

Любовь Морозова: Я не согласна. Я думаю, вопросы к сценографии были, скорее, на уровне ее расположения на сцене, этих объектов,  с чем было сложно работать в связи с тем, что все репетиции проводились  в другом помещении. В общем, очень сложно было себе представить, как это будет потом выглядеть. И сложности были с тем, что ее нужно было перевезти за ночь, объекты нужно было разместить на сцене, это все очень просто. Но если мы посмотрим на эти привычные нам объекты на сцене Национальной оперы вблизи, это окажется чем-то чудовищным. Эта картинка, которая издали кажется нарядной, она нарядная только потому что вблизи она правильно составлена, но она выглядит совершенно не привлекательно. Как и сценические костюмы вблизи – это невероятно плоско и пошло. Тут мне кажется, как раз Катя сделала очень не пошлую сценографию. Но давайте не забывать о том, что опыта ни у кого здесь нет. Мы не можем найти в Украине ни одного специалиста, который нам бы сказал что-то о современной сценографии. Более того, ты сказал, мы знаем современную оперу,  я честно могу сказать, я не видела ни одной современной оперы вживую. В постановках в записи – да.

Константин Дорошенко: Ты знаешь, это сделать достаточно не сложно. Современной опера может быть и опера Рихарда Штрауса “Женщина без тени” на либретто Гуго фон Гофмансталя, как раз за счет сценографии и костюмов, как это показывает Мариинский театр в Петербурге.

Любовь Морозова: В корне не согласна.

Константин Дорошенко: Я говорю о современной опере не только как о написанной сегодня композитором, а о современном вообще понимании оперы как  синтетического жанра, о  котором ты говоришь, который включает и современное понимание визуальности. Ты знаешь, мне кажется, что Вена, Петербург, Берлин достаточно близко, может быть, сложнее до Лондона или до Нью-Йорка долететь, но, в общем-то, как может выглядеть эстетика современной оперы при желании можно представить за не очень большие деньги. Что касается премьеры оперы “Лимб” в Национальной опере Украины, я это событие приветствую. Меня только  обидело, что по сути достаточно ординарная, не шедевральная современная опера у нас преподносится как какое-то суперажиотажное событие. В то время как мне бы хотелось, чтобы эта опера в стенах оперного театра Украины просто была регулярной.

Любовь Морозова: Да.

Константин Дорошенко: Собственно, такие спектакли могут и должны быть регулярными, в ней нет ничего сверх. Очень жаль, что мы в Киеве, в, общем-то, в столице европейского государства,  ощущаем как сверхсобытие что-то, что не тянет ни на что сверх.

Любовь Морозова: Тянет. Во-первых, партитура неординарна, партитура оперы невероятна хороша. Джервазони один из лучших современных композиторов в принципе, эта опера – одно из лучших его произведений. Я специально переслушивала разную музыку Джервазони.

Константин Дорошенко: Просто хорошая опера.

Любовь Морозова: Это очень хорошая опера, которая сделана невероятно остроумно. Она очень хороша в ритмическом плане, он невероятно изобретателен в ритме. Там есть постоянные отсылки к классике, которые вдруг начинает препарироваться через призму современной музыки и рассыпаться на какие-то удивительные составляющие. Мы вдруг видим ее как расслаивающиеся пазлы. Там совершенно уникальный инструментальный состав, который не повторен больше нигде. Это все очень-очень-очень интересно. Но ты сейчас хорошо сказал по поводу того, что действительно должна эта опера идти постоянно и должна идти не на этой сцене. Эта опера должна быть камерная, прежде всего по воплощению. Ребята правильно поняли эту камерность. Эти декорации правильно подходят под другое помещение. Мне кажется, что если бы это была камерная опера, где в зале бы сидело 200 человек, и она шла какой-то период времени на небольшой сцене, у нас было бы совершенно другое впечатление. На репетициях, когда я была и видела эти декорации, они меня по-настоящему впечатляли. Это действительно были лимбы каждого из трех героев, и они действительно очень здорово играли с пространством.

Константин Дорошенко: Как нам в нашей столице преодолеть эту тенденцию? Ведь еще в прошлом году, конечно, я аплодировал деятельности агентства “Ухо”, потому что хорошо, когда нас действительно заставляют  по-новому воспринять традиционную музыку, классическую, просто потому что она исполняется  с классическим оркестром. Но ведь это все превращается в результате в некую хипстерскую затею, в некую вечеринку, не знаешь, на что это начинает быть похожим. Есть какие-нибудь торговые марки, сигареты “Собрание” или “Мартини”, которые несколько раз в год устраивают  закрытые вечеринки с некой идеей и претензией. То в Мистецьком Арсенале построят итальянский городок, то еще что-то подобное. Это мило и приятно, но вернемся к нашей музыкальной культуре и пониманию того, какова она. Мы с тобой вместе были по приглашению Литовского института культура в Литве, мы видели совершенно другой подход к современной музыке и к современной музыкальной культуре. Почему в Украине это все заканчивается хипстерской вечеринкой в результате?

Любовь Морозова: Оно начинается хипстерской вечеринкой, на самом деле. Результат, который мы с тобой видели в Литве – это результат 30 опер. “Оперомания”, компания, которая занимается уже несколько лет оперой, они уже сделали, по-моему, около 30 опер и из них одна получилась  невероятно удачной. Но для того, чтобы получилась одна, нужно было сделать 30.

Константин Дорошенко: Совершенно верно. Это простейший закон. Для того чтобы Голливуд стал самым главным производителем кино во всем мире нужно было десятилетиями снимать очень много всякого кино в Голливуде. Хорошо, почему Литва, которая и меньше по экономике, и по ресурсам, может себе позволить такое серьезное  отношение к своей музыкальной культуре, а Украина  понимает себя и свою национальную культуру на уровне колядок и щедривок. Сколько это может продолжаться?

Любовь Морозова: Это же не только вопрос колядок и щедривок, это вопрос осознания и включения в свою культуру тех вещей, которые  мы из нее выбросили. Если мы посмотрим список “Выдающихся киевлян” и список “Діячів української культури” - это будут два совершенно разных списка. В этом списке “Выдающихся киевлян” будут люди с польскими фамилиями,  с еврейскими фамилиями…

Константин Дорошенко: С немецкими фамилиями.

Любовь Морозова: Да, безусловно. Это все выброшенные за борт гении, очень часто очень крупные фигуры, которые мы боимся себе хоть чуть-чуть присвоить. Это осознание  своей культуры и через этих людей тоже пока оно не придет, мне кажется, мы не двинемся дальше. Для меня это сейчас тоже очень принципиальный момент. Скорее всего, следующая опера Максима Коломийца будет готовиться вместе со мной,  я хочу выступить в качестве автора либретто. Эта опера будет как раз посвящена Киеву, она называется “Пути отверженных” и она связана как раз с теми личностями, которые творили не здесь, а прославились за пределами Киева и Украины, но которые  что-то такое киевское  выразили, через что мы себя сейчас как-то тоже должны осознать. Не через колядки и щедривки, не через сельскую культуру, с которой мы себя постоянно отождествляем, а через городскую киевскую культуру.

Константин Дорошенко: Да, и возможно не только киевскую. Городскую культуру львовскую, одесскую, городскую культуру Днепра, городскую культуру Донецка. Знаешь, я бы даже не проводил такой разделительной черты между городской и деревенской, а между модерной и до модерной культурой. В свое время, и ведь это же нужно осознавать, это была позиция и царского режима, и советского режима – навязывать Украине самоидентификацию с чем-то очень архаичным, в достаточной степени примитивным, милым и смешным. Собственно, поэтому нас всегда и отбрасывали к народной культуре, не позволяя нам осознать себя представителями модернового времени и нацией модерной. Сколько мы будем носиться с этим “Щедриком”, хотя юбилей у нас?

Любовь Морозова: Опять, извини, не соглашусь с тобой. “Щедрик” – это не продукт сельской культуры, в смысле это не продукт фольклора. У “Щедрика” от фольклора осталось три ноты, которые там и были. Это одна из самых-самых старых попевок, действительно еще языческого времени, она связана с Новым годом, который проходил в период Равноденствия. Но фактически, если мы говорим о том, что делал Микола Леонтович, человек который жил на стыке XIXи XX столетий – он работал с этим материалом, как Бах писал свои фуги. Фактически это украинский полифонист, который работал с хорами именно потому, что ему не с чем было работать, потому что это и была его звуковая среда. Он работал со своей звуковой средой, нанизывая это, как Бах нанизывал хоралы и делая из них фуги, так Леонтович работал с какими-то простейшими попевками. Поэтому когда мы говорим о самых интересных хорах Леонтовича, для меня это “Гра в зайчика”, “Козака несуть”, “Діду мій, Дударику” и безусловно, “Щедрик”, мы говорим о профессиональном композиторском творчестве. Кстати, этот композитор действительно прожил почти всю жизнь в селах. Но при этом мы не можем говорить об этом как о некой аграрной культуре, не  говорим об этом как о заигрывании с  фольклором, а  мы говорим как о высоком  уровне осмысления себя через эти произведения. Мне кажется, очень важно это не забывать, что “Щедрик” - это все-таки профессиональная партитура.

Константин Дорошенко: С этим я не спорю, но так или иначе, получается, что в нашем понимании нашей музыкальной культуры остается что-то либо архаическое либо ироническое, таки или иначе шлягерное. Вот тебе дуэт Одарки и Карася, вот тебе Щедрик. Но прошло, извини меня,  100 лет с тех пор  как это было написано. Я не поверю в то, что за все это время ничего более интересного, кроме музыки к кинофильмам, украинские композиторы не создали.

Любовь Морозова: Да, безусловно. Тут мы попадаем в очень интересную ситуацию. Опять же если мы говорим об опере, мы говорим о том, что было очень много опер в 60-70-ые годы, которые не сохранились даже в записи. Например, опера Бибика “Бег”, которая была несколько лет поставлена в концертном виде не сцене филармонии, премьеру делал Кофман, она же так и не прозвучала ни при жизни композитора, ни была исполнена сценически.

Константин Дорошенко: Как ты думаешь, нужны ли какие-то усилия со стороны государcтва, Министерства культуры, как это в Литве происходит, чтобы дать некое домашнее задание нашим музыкальным коллективам прекратить все время распевать “Щедрик” и присмотреться к тому что XXI век и у нас есть достаточно серьезный багаж иных музыкальных произведений?

Любовь Морозова: Вопрос компетентности. Вопрос того, а есть ли у нас люди в том же Министерстве культуры, которые способны и готовы действительно что-то диктовать и понимать, как отбирать хорошее, и как не запрещать плохое, а скажем, его как-то квотировать, чтобы была какая-то квота на хорошее. Для меня, например, картина сейчас немножко поменялась в связи с тем, что я начала интересоваться жизнью министерства,  в частности музыкального отдела министерства.

Константин Дорошенко: Что же там происходит? Действительно интересно.

Любовь Морозова: Чудесные люди, все замечательно. Но люди, которые с утра до вчера вынуждены работать с бумагами. 3-4 человека которые  занимаются собственно музыкой, с утра и до вечера составляют и подписывают бумаги. На то, чтобы как-то осмысливать музыкальный процесс, у них  не остается времени. Такой объем бумажной работы, что даже профессионалы, а там работают профессионалы, люди, которые окончили консерваторию, теоретики, которые хорошо знают историю музыки и ориентируются в современной музыке, они постепенно становятся бумажными работниками. Вопрос: люди, которые все время занимаются бумагами, по каким критериям они что-то будут отбирать? Скорее всего, по тому, насколько правильно составлена бумага, у человека, который подается на грант или хочет что-то сделать.

Константин Дорошенко: Мне кажется вопрос не только в том, что люди заняты бумагами. Смотри, это же так просто посмотреть на опыт наших соседей, той же Литвы, у нас много общего. Литва, страна, настроенная на понимание своей национальной уникальности, входя в Европейский союз, несомненно, могла бы и предлагала и народное творчество своего классика Чюрлёниса и какие-то свои местные щедривки. Но сегодня Литва, участвуя, допустим, в Гогольfeste, при поддержке своего министерства культуры предлагает нам не Чюрлёниса и не народное творчество, а совершенно авангардную странную оперу, которую мы с тобой видели, которая называется  “Добрый день”. Это опера, в которой все партии исполняют кассирши супермаркета. Это странно, смешно, абсурдно, в этом нет никакого специально литовского мелоса. Литва предлагает свою музыкальную культуру как нечто общечеловеческое, общепонятное, а не специально литовское. Значит, они же, наверное, не просто так это делают. Уже интегрированные в Евросоюз литовцы поняли, что страна и ее культура интересна не только этническим своеобразием, а интересна как раз, наоборот, чем-то общечеловеческим, если вам есть, что сказать всем, не про свою специфику, а про то, что всех может коснуться. Сама идея общества как супермаркета, безусловно, очень актуальна.

Любовь Морозова: Очень интересна опера. Для меня, наверное, одно из самых серьезных  культурных потрясений этого года. Безусловно, как человек музыкального, приятно, что это связано с музыкой. Что касается этой оперы, во-первых, я считаю, что она все-таки нанизана на мелос народный. Если мы говорим Литве, она сейчас  очень активно переосмысливает американскую традицию репетитивного минимализма. То, что шло от Терри Райли, от 1964 года и дальше, от манифеста минимализма” INC” , и то, c чем   Америка поработала в 60-70-ые годы. Литва с этим работает лет 25  уже и сейчас начала выходить на какой-то принципиально другой уровень. Для этого ей нужно было лет 25 поработать, и постоянно включать в филармонические оперные программы произведения современных авторов, понимая, что это не будет сразу шедевр, понимая, что, наверное, нам нужно много чего сделать для того, чтобы, в конце концов, получить что-то стоящее. Для того, чтобы получить какой-то сверхрезультат, мы должны переработать очень много материала. Украина этого не делает, и мы хотим чего-то выдающегося сразу от первой постановки. Так, конечно, не будет.

Константин Дорошенко: Снова какая-то инфантильная нацеленность на ажиотаж вместо процесса, на ярую вспышку?

Любовь Морозова: Это маркетинговый ход. Нам, так или иначе, если нужно заполнить огромный зал, нужно чтобы люди пришли, чтобы понимали, что это событие. Но опять же, для меня это тоже событие. В случае “Лимба”, я могу сказать, что это действительно очень важно, это совершенно уникальное событие и невероятно хорошо сделанное с музыкальной стороны.  За музыкальную сторону  я отвечаю как за родную.

Константин Дорошенко: Как ты думаешь, всякие модники и модницы, умницы и умники, которые пришли на это просто, потому что это модно, прикольно и там нужно быть, там снимают всякие светские хроники, насколько они продолжат в оперу ходить? Насколько это действительно работает на что-то большее, чем удовлетворение бездельников и поверхностных людей в их потребности как-то своеобразно провести досуг? Причем здесь, собственно, опера?

Любовь Морозова:  Я скажу, наверное, страшную вещь – я очень люблю бездельников. Я считаю, что бездельников нужно постоянно  приглашать в оперу и чем их больше там будет, тем лучше. На  самом деле, наша ужасная система музыкального образования, великолепная, впрочем, по качеству, которая заточена под профессионалов, при этом мы понимаем, что из тех же музыкальных школ в лучшем случае выходит 5-10% людей, которые потом как-то будут заниматься музыкой. Но 90% мы не готовили как слушателей, мы не готовили как людей, готовых дальше воспринимать музыкальную  культуру, мы готовили  как профессионалов, которыми они никогда не станут. В этом была проблема – мы не готовили публику, слушателей. Поэтому когда приходят праздные слушатели на концерты, для меня, в общем, лучшей похвалы концерту нет.

Константин Дорошенко: Понимаешь, музыка – это ведь очень серьезная ловушка, потому что она входит в нас фактически без всякого нашего усилия, на слух мы что-то воспринимаем, и мы не обязаны даже на это смотреть, как радио собственно. Она не требует никакого посредника, не требует экрана или гаджета какого-то. Ее можно в полудреме в той же опере или филармонии воспринимать. Тут такой момент: есть современная музыка, о которой мы говорим и “Лимб” кому-то может показаться очень сложным. Но, со времен Гершвина, все, что кажется на первый взгляд человеку сложной музыкой, это просто так мир живет сегодняшний. Если мы будем бесконечно слушать что-то архаичное, композиторов, которые давно превратились в рингтоны в наших гаджетах, либо просто какую-то легкую популярную музыку, мы от этого будем тупеть. Проблема в том, что если человек хочет тупеть – зачем его спасать, увлекать во что-нибудь другое, нужно сделать усилие для того, чтобы книжку толковую прочесть, не только детектив Агаты Кристи, и для того чтобы музыку современную послушать. А это вызов каждого человека: хочет ли он быть современным или он хочет в каком-то тумане пребывать.

Любовь Морозова: Да. Но если ты можешь прийти при этом в филармонию, сначала пофотографироваться, все-таки антураж там неплохой, сусальное золото есть, красивенько, выложить где-то у себя в Instagram, почему бы нет. Начать с этого. Потом послушать музыку, которую ты слышишь на рингтонах, потом где-то еще чего-то. И так, наверное, к чему-то ты и придешь. Мы же не можем оценить действительно уровень слушания музыки, даже у профессионалов. Иногда случайно попавший на концерт человек может унести оттуда больше, чем человек, который много чего знает. Боле того, мы с дирижером Луиджи Гаджеро сравнивали  европейскую публику  и западноевропейскую, в первую очередь публику немецкую, очень просвещенную, которая нередко приходит с нотами на концерт и слушает это все, понимая четко структуру произведений, которые звучат, сравнивали с украинцами. Это очень интересный опыт, потому что мы слушаем очень по-разному. Мне кажется, что неофит, который имеет открытые уши, интереснее в этом плане, чем человек, который рассовывает  по разным папкам то, что он слышит.

Константин Дорошенко: Неофиту, во всяком случае, веселее в этом  процессе. У меня очень специфическое отношение к музыке, я очень редко ее слушаю дома, для меня это также странно как, допустим, воспринимать искусство по репродукциям в журналах и книжках. Я, безусловно, предпочту концерт, выступление, реальную выставку. Не знаю, согласишься ли ты со мной, мне кажется, что уже в XXI веке нет какой-то разделительной грани между музыкой и искусством визуальным. Даже если мы говорим не обязательно об опере  как о синтетическом жанре, если мы говорим о том или ином концерте, так или иначе, это переплетается в что-то иное. От костюма певицы, от того какую вольность в отношении к фраку может себе позволить дирижер, уже многие вещи меняются. Произошло что-то, что как-то объединили визуальное с музыкальным.

Любовь Морозова: Не знаю. Если мы говорим о классическом искусстве, все настолько регламентировано. Даже на крупнейших филармонических сценах, если мы посмотрим концерты, мы увидим, что люди одеты в одно и то же. То, какой длины у тебя фрак, какого именно оттенка белого цвета рубашка у оркестрантов – это все настолько регламентировано именно для того, чтобы ты не отвлекался на такие вещи. Есть некая картинка, которая считай нулевая, она не минус, не плюс, она такая. Это для того, чтобы эта визуальная составляющая не сильно тебя развлекала и отвлекала от слушания. Так или иначе, перцепция (ред.-восприятие)  у нас определенная, и все равно когда мы слушаем, хорошее слушание – это углубление именно в звук и попытка раскрыть его изнутри себя. Классическая музыка - это очень интровертная штука. Когда мы говорим о взаимодействии с другими видами искусства, мы понимаем, что, скорее всего, это будет и музыка другого плана. Например, если мы возьмем симфонию Дворжика, она будет очень плохо взаимодействовать с другими видами искусства. Мы можем видеть примеры на Youtube. Если мы посмотрим клипы к симфонии Дворжика, это выглядит очень странно, это вообще ни на что не похоже. Хотя, это довольно забавно. Допустим, если нужен какой-то синтез искусств, нужно понимать что это должна быть совершенно определенная музыка, которая подразумевает, что ты не будешь ей всецело отдаваться, что ты можешь отдаться еще чему-то.

Константин Дорошенко: А  ты полагаешь, что современный человек, который постоянно находится в ситуации бомбардировки всякого рода информацией со всех сторон, звуковой, визуальной, может на чем-то одном сосредоточиться и при этом не заснуть богатырским сном?

Любовь Морозова: Может, я думаю, что он даже ищет этого. Это как раз попытка уйти от этой бомбардировки и если тебя действительно что-то зацепит, если ты можешь в это углубиться, ты будешь этому бесконечно благодарен. Поэтому, мне кажется, очень популярно сейчас такое направление, оно включает самые разные стили и жанры, условно я это называю музыка состояния. Музыка, которая не ведет тебя как опытный рассказчик по какой-то истории, это не симфония Канчели, где ты следишь за развитием событием, а это Шельси, который у нас сейчас очень популярен. Музыка, которая вводит тебя в определенное состояние и ты просто кайфуешь от того, насколько тебе интересно пребывать в  одной эмоции.

Константин Дорошенко: Ты сказала, что собираешься выступить автором либретто новой оперы. Мне интересно, откуда берется такая смелость. Допустим, люди, которые писали либретто всяким известным композиторам, они, как правило, были писателями. Ты все-таки не писатель. Что такое вообще для тебя жанр либретто, как можно взять и согласиться на такой интересный эксперимент?

Любовь Морозова: Мне, например, очень нравится то, что делает Прокофьев в операх. Он берет куски романов, как они идут,  он так их и кладет на ноты. Это безумие полное, но это выглядит очень интересно. Многие композиторы сами пытались под себя подстроить либретто, очень часто либретто делались не профессиональными либреттистами, и от этого было только лучше. Если мы говорим, допустим,  об операх Чайковского, особого профессионализма мы там в либретто не найдем, но оперы безумно популярны. Эта простота и, главное, понимание того, что опера это всегда некая редукция смыслов текста, облегчающего восприятие и выявляющего какие-то музыкальные потенциалы, мне кажется, очень важна. Ты должен преклониться перед музыкой.

Константин Дорошенко: Интересно, слово “популярна”. В свое время, действительно, опера была популярной культурой, она существовала для развлечения. В наше время немного странно оперу себе представить как популярный жанр, потому что много чего существует гораздо более простого и популярного. Как ты полагаешь, само слово “популярный” должно сопутствовать опере сегодня? Либо каким-то образом для этого громосткого жанра это немного оскорбительно и поверхностно?

Любовь Морозова: Мы в принципе сейчас пришли к тому, что вся классическая музыка - это субкультура. Если раньше это был мейнтсрим, теперь это так или иначе субкультура, поэтому мы говорим о популярности в пределах этой субкультуры. Мне очень нравится рассуждение Штокхаузена по поводу того, как будет развиваться искусство будущего. Его мнение таково, что оно будет все больше и больше сегментироваться, что, скорее всего, концерты будут рассчитаны на 20-30 людей. Будет просто много маленьких концертов или маленьких исполнений, где ты будешь находить для себя именно то, что хочется только тебе. Не воспринимать нечто на стадионах, а идти за конкретным, узко нацеленным продуктом. Мне кажется, что все к тому и идет, что эта сегментация будет продолжаться, и популярность будет, скорее, на уровне субкультуры.

Константин Дорошенко: Ты знаешь, с одной стороны, соглашусь с тобой, и это совпадает с идеями американского социального философа Джозефа Раца, который был одним из главных теоретиков современного либерализма. В общем-то, на старости лет в нем подразочаровался и понял, что всеобщее все равно не побеждает, и что будут происходить какие-то коммунитаристские разделения людей по интересам. Но, посмотри, что нам показывает 2016 год в политике. Напротив, все люди бегут к чему-то очень всеобщему, очень понятному, очень примитивному, Это продемонстрировали нам выборы в Польше, в Америке. Не кажется ли тебе, что Штокхаузен и Джозеф Рац немножко промахнулись?

Любовь Морозова: Не кажется, потому что то, о чем мы  с тобой говорим – бегут, это вопрос все-таки бегут или отмахиваются? Не есть ли те же выборы Трампа попыткой отмахнуться от политической жизни как таковой, что мы настолько не доверяем политикам, что мы выбираем тех, кто наиболее циничен, потому что он, по крайней мере, не прикрыто циничен, а прикрыто циничных мы видеть уже не хотим. Мы понимаем, что это игра, что мы не хотим в ней участвовать, таким образом, мы откупаемся.

Константин Дорошенко: Но приход к власти неприкрыто циничных, примитивных политиков дает, безусловно, козырь в руки неприкрыто циничных открытых людей, которых огромное количество и которые, как правило, считают, что они-то уж точно знают, как правильно и как не правильно, и они могут в какой-то момент сказать этим 20 людям: “Прекратите слушать вашу дрянь, что это за пиликание, ану-ка пошли слушать Madonny, там все правильно”. Это расслоение людей и их право выбирать какой-то свой особенный интерес в результате может быть просто задавлено примитивизацией.

Любовь Морозова: Я даже не знаю, что тебе на это сказать. Слава богу, у нас все-таки не тоталитарный строй, наверное, инструменты более тонкие, чем те, о которых ты говоришь. Наверное, все-таки не задавленность, а боязнь не попасть в мейнстрим. Этим можно действительно напугать, что ты будешь отшельником, аутсайдером. Но, в конце концов, не развивается ли параллельно с этим аутсайдерская культура и не становится ли все больше и больше, как это не смешно прозвучит, ее последователей, т.е. как можно больше людей, уходящих от массовой культуры.

Константин Дорошенко: Кстати, так или иначе, массовая культура и популярная музыка - тоже очень большой пласт музыкальной культуры и музыкальной жизни страны. В этом году было ли что-то для тебя интересное на этой территории?

Любовь Морозова: Сложно сказать. Сегодня у меня вышла статья о “Грибах” и о том, как группу “Грибы” можно рассмотреть через классические произведения. Для меня это было довольно интересное исследование. На самом деле, мне интересно смотреть и исследовать, почему вдруг сотни знакомых людей повелись на эту группу.

Константин Дорошенко: Я с тобой соглашусь. Для меня концерт группы “Грибы” стал одним из самых интересных и убедительных музыкальных впечатлений этого года. Мы будем прощаться. Хочу слушателям Радио Вести сказать, что мы будем глобально прощаться с программой “Культ Дорошенко” , это последний ее выпуск, мы оставляем ее в 2016 году. Потому что все должно меняться, все должно двигаться дальше. Узнаете в 2017, что нового я вам предложу на Радио Вести. А с “Культом Дорошенко” – все. Спасибо!