Константин Дорошенко: Радио Вести – радио новостей и мнений, программа “Циники”, у микрофонов Константин Дорошенко и Дмитрий Терешков. Наш гость сегодня российский галерист, коллекционер, коммерсант, Владимир Овчаренко. Он оказался в Киеве со специальным выступлением в рамках выставки “Паркоммуна. Место. Сообщество. Явление. Это выставка посвящена одному из интересных явлений в украинском современном искусстве тех времен, когда оно только зарождалось, проект этот прошел в PinchukArtCentre. Собственно господин Овчаренко человек достаточно интересный вовсе  не в этом контексте, но начнем, наверное, с “Паркоммуны”. Известно, что у вас самая большая коллекция Олега  Голосия, человека, которого можно считать мистическим символом “Паркоммуны”. Как вы сразу поняли тогда, в начале 90-ых, что Голосий – это то, что стоит покупать? Это был момент вкуса или момент инвестирования?

Владимир Овчаренко: Вообще, фигура  Олега Голосия, как вы говорите мистическая, она оказалась мистической фигурой не только для “Парижской коммуны”, но наверное и для меня лично. Само знакомство с ним в 89 году и привело к тому, что я открыл сначала галерею “Риджина” в 90-ом году, и потом стал придумывать и осуществлять другие проекты в области современного искусства. Для меня это была мистическая фигура, которую ты встречаешь, как я даже сейчас говорю, что есть такая теория “Найди свою Ван Гога”. Люди, которые приходят и, может быть, присматриваются  или еще много не знают, они всегда пытаются найти своего героя. А если люди еще с деньгами, амбициозные, они  считают, что у них настолько высокий уровень подготовки, что уж наверняка до них точно никто не нашел этого талантливого художника. А они сейчас со своим вкусом, опытом и деньгами, смогут вычислить такого героя, и он наверняка станет суперзнаменитым, суперуспешным и он тоже будет  иметь к этому отношение. Может быть, для меня это и была как раз такая история, она оказалась суперудачной и суперуспешной. У нас сейчас новый проект: мы решили в Москве делать недельные выставки, где мы пытаемся сделать из художника героя недели с освещением в соцсетях, на сайте, делаем большую биографию. Мы начали эту программу с Голосия. Я вам должен сказать, что для меня это супергерой. По каким-то художественным или живописным идеям,  я считаю, что это недостижимый уровень. То, что он делал, это то, что все художники хотят найти. Это какая-то тайна, какая-то романтика, какое-то волшебство. Мы же называем это искусством, искусственно сделанное. Есть реальная жизнь, которую мы видим, когда выходим на улицу. Понятно, что у нас к ней есть тоже какое-то отношение. Но от искусства ты ждешь чего-то другого, какого-то личного включения, какой-то завороженности. То, что Голосий давал в своих произведениях – это, конечно, именно это.

Дмитрий Терешков: Сама “Паркоммуна” окутана романтикой. Вы не были причастны к этой жизни, вы просто как коммерсант приезжали, хватали то, что вам было интересно и уезжали?

Владимир Овчаренко: Не было, кстати, такого, что я чего-то хватал. Я был несколько раз в “Паркоммуне”, потому что это была еще одна страна,  не было еще такого, что это разные страны. Это было интересно как явление. Честно говоря, я приезжал к Голосию. Конечно, я изучал всех ребят, которые там имели мастерские. “Риджина”  организовывала  в 91 большую центральную выставку Голосия в “Доме художников”, знаменитую, когда его куратором выступил Олег Кулик, другой художник из Киева. Это сейчас становится важным: один из Днепропетровска, другой из Киева. Тогда никто не обращал внимания, это все была одна история. Но мы не представляли в течение 90-ых годов других художников с “Паркоммуны”. Мы не делали выставки других ребят, которые имели там мастерские. Для нас вся “Паркоммуна” и был Олег Голосий.

Дмитрий Терешков: Но Илья Чичкан, вспоминая “Паркоммуну”, говорит о том, что между вами и Гельманом целая борьба была. Разве не так?

Владимир Овчаренко: С Маратом меня связывает добрые и конечно конкурентные воспоминания. Я его уважаю как коллегу, он сейчас не занимается, галерейным или дилерским каким-то делом. Я считаю, что он много сделал для поддержки определенных украинских художников, может быть, других.

Дмитрий Терешков: Борьба в рамках “Паркоммуны”?

Владимир Овчаренко: Нет, такого не было. Борьба в рамках Голосия – да. Марат был человеком, который меня познакомил с Олегом Голосием в 89 году. Как я сейчас вспоминаю, не помню кое-каких нюансов, но мы с Маратом планировали открыть галерею. Он привез Голосия и говорит: “Слушай, талантливый парень”. Я посмотрел, там был холст дешевой краски,  они все рисовали или 2х3, или разрезали пополам 1,5х2 или делали 3х6, 2х6. Это был стандарт, покупаешь дешевый холст, все стоило копейки, ребята могли реализовать себя в больших размерах. Это знакомство с Голосием, конечно, очаровало. Наверное, Марат меня рассматривал тогда как какого-то финансового инвестора, как сейчас говорят. До того как открыть галерею,  я открыл “Риджину”, а он несколько месяцев спустя Галерею Марата Гельмана, но Голосий остался со мной.

Константин Дорошенко: Достаточно мило из ваших российских уст прозвучал тезис о поддержке украинских художников. Но дело в том, что Марат Гельман открыл свою галерею выставкой Александра Ройтбурда, вы додумались до галереи благодаря знакомству  с Олегом Голосием. Вопрос в том, кто кого поддерживал. На самом деле, и вы, и Гельман долгое время делали бизнес за счет украинских художников. Не знаю, в чем здесь поддержка. И вдохновение от Голосия, не поддержка ли это для вас, на самом деле?

Владимир Овчаренко: А я это и не отрицаю. Смотрите, все 90-ые годы - это никакого бизнеса, даже в Москве. Это все просто деньги, которые тратились, потому что было интересно. То, что мы делали в рамках “Риджини”, конечно, мы какие-то делали продажи. Но сейчас если назвать эти цифры - это микро. Бизнес пришел даже в России и здесь в 2004, может в 2005, и который примерно в 2008-2009 и закончился. Это был короткий период, а все остальное это было, я не скажу что это культрегерство, понятно, что все имели в голове какую-то условную бизнес модель, но сказать, что кто-то озолотился за счет украинских художников, ребята, это не так.

Константин Дорошенко: Да, озолачивались тогда за счет другого искусства. Свою настоящую сверх прибыль украинская галеристка, Людмила Березницкая, получила с продаж соцреализма, а вовсе не  с современного искусства. Понятно, что осознание современного искусства на нашей же территории довольно поздно появилось. Насколько на сегодняшний день ценны работы Олега Голосия с точки зрения всего постсоветского рынка и, может быть, мирового?

Владимир Овчаренко: Тут никаких секретов нет, я могу сказать цены, по  которым мы примерно продаем работы Олега: начиная с 20 тысяч евро и дороже, зависит от размера, года и конкретной живописной работы. Он один из самых,  в топе-20, 30 дорогих художников, которые существуют в России. Работ собственно не так много, Олега с 93 года нет, их не может быть.

Константин Дорошенко: Это чисто галеристское правило: Лучший художник – мертвый художник. Это естественно: количество работ написанных им ограниченно, понятно, что новые не появятся и оно может расти в цене.

Владимир Овчаренко: Я понимаю, к чему вы клоните.

Константин Дорошенко: Нет, я не считаю, что вы имеете отношение к смерти Голосия.

Владимир Овчаренко: Мы сейчас не про это. Мы про то, что “Паркоммуна” – это одна история, Голосий – это другая история. Голосий – это художник и его работы, которые до сих пор у меня в сердце, это какая-то легенда того, чем я занимаюсь. Я не знаю, мы заработали что-то на этом или потеряли. Для меня всегда в отношении Голосия было самое большое сожаление, что даже трудно представить какие бы работы он бы сейчас сделал. Это и есть очарование. Я никогда в своей жизни не говорю “Если бы”. А Голосий это как раз тот случай, который хочется сказать: “А если бы”. Он унес эту тайну с собой. Он уже в последних работах достиг какого-то супер феноменального мирового уровня. Пускай, его, может быть, не знают. Потому что отношение, что к российскому, что к украинскому искусству слегка снисходительно со стороны мирового искусства, поэтому никто особенно не всматривается в этих героев. Но у нас есть большой опыт работы с иностранными  авторами, и я должен сказать, что все-таки это искусство очень высокого уровня. Я думаю, что пройдут годы, века и Олег Голосий  останется и в памяти людей, а его работы останутся в лучших музейных коллекциях

Константин Дорошенко: Фактически благодаря вам в Украине во многом был запущен процесс осознания современного нашего искусства как чего-то музейфицированного, чего-то  на уровне национального достояния. После моего проекта  “Распятый Будда” с Александром Ройтбурдом это была вторая музейная выставка, большая ретроспектива Олега Голосия, которую вы организовали в Национальном художественном музее. Насколько я знаю, вы не подарили музею работы Голосия, дали только во временное хранение?

Владимир Овчаренко: Во-первых, никто не попросил и тогда такого вопроса даже не стояло. Я так понимаю, внутри музея были какие-то люди заинтересованные в современном искусстве. Я не знаю как до и после, вы, наверное, здесь лучше знаете. Мне кажется, там достаточно консервативная политика музея.

Константин Дорошенко: Как раз после этой выставки там тоже во многом изменили отношение к современному искусству и появились потом выставки достаточно серьезные, которые весь этот феномен украинского современного искусства конца XXвека начало осмысливать. Оксана Баршинова делала интересные проекты. Ваша просто была первой, которая, может быть, столкнула эту историю с мертвой точки.

Владимир Овчаренко: Мы делали по-честному, по-серьезному.   Я попросил украинского художника,  Сергея Браткова, который оказал большое влияние на политику “Риджины” в 2000-ые годы, и мы тогда делали это все вместе.  Была запущена дискотека внутри этого Национального музея, баннеры висели, все было по-серьезному. Тогда было время такое, не было ни PinchukArtCentre, ни каких-то других институций. Я думаю, что мы делали важные для Киева проекты. Очень здорово, что это был как раз Олег Голосий в Национальном музее. Говоря о том, что мы кому-то чего-то не подарили, никто не спрашивал, если бы кто-то спросил, разговаривали бы.

Константин Дорошенко: Несмотря на скромность Национального художественного музея Украины, я могу вам предложить такую идею в память о Родине вашего любимого художника одну картину подарить нашему Национальному художественному музею. Если вам эта идея понравится, это будет здорово. Но давайте не только о Голосие. Мне интересно вообще как сейчас работает ваша галерея “Риджина”. Довольно интересный и очень волюнтаристский у вас подход к художникам, которых вы представляете. Во-первых, они не только российские, во-вторых, например Слава Могутин. Очень много споров относительно художественной ценности его фоторабот, собственно как  художественных. Да, это очень интересная хроника определенной богемной  жизни Нью-Йорка, Да, это очень рафинированные, на гране  мягкого порно, выросшие из Лашапеля, работы. Менее искусственные, более жизненные. Но можно ли, по сути, такой репортажный подход как у Славы Могутина обозначить сегодня искусством? Где грань между ним и каким-нибудь WorldPressPhoto? WorldPressPhoto дает призы за фотографии разодранных людей в войнах, а Слава Могутин снимает кровь и сперму американских клубов. В общем-то, это тоже репортаж.

Владимир Овчаренко: Вы сейчас апеллируете к конкретному автору. Со Славой Могутиным мы делали последний проект в 2002 или в 2003. Художники находятся в разной степени активности: с кем-то мы давно сделали последний проект, с кем-то недавно, а с кем-то только планируем. Со Славой Могутиным мы все равно на связи, просто для нас он был интересен как артистически устроенный человек, он внутри художник, поэт, который делал, сейчас бы сказали, запрещенные на территории Росси и Украины, тексты.

Константин Дорошенко: В Украине еще нет, по счастью.

Владимир Овчаренко: И преследовался властями, почему эмигрировал в Штаты. Для нас интересно следить за тем, что он делает. Может быть, я отчасти с вами согласен, что мы не фотогалерея, которая поддерживает большое количество фотографов. Это всегда тонкая грань между художником, который использует фотографию в своих работах и фотографом. Это чуть-чуть разные люди. Существует, тем не менее, галереи, которые специализируются больше на фотографии. Мы все-таки галерея, для которой искусство важнее. Слава в данном случае где-то на границе: иногда туда больше, иногда в фотографию больше. Мы смотрим, может быть, еще сделаем какой-то проект. Интересно следить за очень интересной личностью, которая еще все-таки андеграундная. Для нас очень важно, что человек, который работает с нами, не только к андеграунду относится, но и к авангарду, человек который пытается раздвинуть какие-то границы. Пускай в разные: один – в одну, другой – в другую, но он делает что-то, что до него никто не делал.

Константин Дорошенко: Самое интересное, что в нынешнем процессе ханжества, которое уже и Америку накрыло во многом, Могутин вдруг превращается в андеграундного художника и для США, что в 80-ые года была странно и сложно себе представить. В работе галереи “Риджина” вы руководствуетесь в первую очередь российским рынком или общемировым? Когда-то вы открывали, я уж не знаю, насколько успешен этот проект, или собирались открывать отделение “Риджины” в Лондоне, как с этим дела?

Владимир Овчаренко: Мы бегуны на длинную дистанцию. Нас иногда не интересует какой-то краткосрочный эффект, мы смотрим – интересный художник и начинаем с ним работать, подразумевая, что это долгая работа и через какое-то количество лет он будет прогрессировать. По этому принципу галерея уже 26 лет работает. Что касается Лондона, мы окрыли “Риджина Лондон”, это было 2 года, мы ничего там не планируем, мы реально имели там площадь и свою выставочную программу. Это были 2012-2013 годы. Мы закрыли этот проект, потому что получилось такое сочетание не очень того, на что мы рассчитывали.  Первое, мы рассчитывали, что учитывая какую-то волну эмиграции русскоязычных в Лондон и их собирание в определенное сообщество, переезжая в Лондон, вдруг начинают перестраивать себя, забывают свои проблемы, от которых они уехали, у них жизнь становится прекрасной и оптимистичной…

Константин Дорошенко: Можно в магазин Чичваркина зайти, вина купить.

Владимир Овчаренко: Они имеют деньги, начинают искусством интересоваться и можно с ними поддерживать эти беседы. Все это, конечно, оказалось бредом. Они все равно, переезжая туда, продолжают плакать,  только перестраиваются на другие темы. Мы ощутили не тогда когда санкции пришли, а в каком-то 2013 году – ослабление интереса к России и соответственно к художникам из этого региона. Мы это ощущали не только в Лондон, но и на больших ярмарках, такие как ArtBazel. Я четко понимал, что проблема не в Лондоне, не в Базеле, ни где-то еще, а они прямо там в Москве. Ты можешь летать где угодно, но когда ты прилетаешь домой и там у тебя вдруг украли этот аэродром, тебе некуда приземляться. Поэтому история такая: создаем последние годы базу в гнезде, в Москве.

Дмитрий Терешков: Вы же его помимо того что директор галереи “Риджина”, руководитель проекта “RedOctober”.

Владимир Овчаренко: Уже нет.

Дмитрий Терешков: А почему нет?

Владимир Овчаренко: Потому что нет этого “RedOctober”.

Дмитрий Терешков: А почему нет?

Владимир Овчаренко: Тоже закрыли.

Дмитрий Терешков: А почему он возник? В чем была его ценность для вас?

Владимир Овчаренко: Появился партнер в лице целого проекта, который назывался Шоколадная фабрика “RedOctober”. Там были хозяева, которые были заинтересованы в развитии этого места как какого-то культурного и они предложили сотрудничество, от которого мы не отказались. Стали развивать там программу, она была non-commercial, мы делали выставки Кабакова, Джонатана Мезе. Несколько выставок провели, но через год проект был свернут, потому что у них изменились планы. Собственно, из-за решения партнера выйти, проект и свернулся. Но мы гибкие, мы всегда готовы к любым изменениям.

Дмитрий Терешков: Что касается платформы, того места куда возвращаться, вы организовали в мае 2013 аукцион современного искусства «VLADEY» и указано, что он стал первым в России аукционом современного искусства. Их до 2013 года не было в России?

Владимир Овчаренко: Он, собственно говоря, до сих пор остается единственным, который специализируется только на современном искусстве.

Дмитрий Терешков: В чем проблема? В Украине есть аукционы современного искусства давно, а почему в России только один?

Владимир Овчаренко: Не знаю, никто не занимался этим вопросом. Но у вас, по-моему, один, и тоже примерно в 13 организовали.

Константин Дорошенко: Раньше организовали. Вообще были попытки аукционов современного искусства  еще в конце 90-ых, но это не вошло ни в какую традицию. А вообще эта тенденция у нас появилась в середине нулевых. Хотя, соглашусь с вами, что собственно только на современном искусстве сконцентрированного аукциона нет, они как-то плавают: то они продают антиквариат, то что-то еще.

Дмитрий Терешков: Насколько успешен этот проект в целом? Возникает мысль, что это не для России история, если их не было до си пор и он одним остается.

Владимир Овчаренко: Здесь я с вами не согласен. Наверное, это имеет отношение к России, к Украине и к любому другому месту, мы должны все время учитывать определенную специфику. Эта идея, что мы можем перенести белые стены из какого-то Челси или Сохо автоматически в Москву или в Киев и вдруг у нас такая же бизнес модель поедет и все будет хорошо. Должен вам сказать как человек, который работает в этом 26 лет,  к сожалению, не работает такая схема. Ты все равно должен адаптировать, придумать, ты все равно как посредник работаешь между художниками и зрителями и коллекционерами. Ты должен объяснить, чем ты занимаешься. А так ты превращаешься в какого-то клоуна, который открыл белые стены, повесил какие-то картинки и сидишь кайфуешь от этого. Во-первых, это не бизнес, во-вторых, это никому не интересно.

Константин Дорошенко: А вообще современное искусство, может ли жить как бизнес в Росси и на постсоветском пространстве? Мнения совершенно разные, в зависимости от того, насколько человек заинтересован, насколько он откровенен. Господин Боровский из “Русского музея” говорит, что нет никакого арт-бизнеса. А представители каких-нибудь руссско-немецких галерей говорят, что, конечно же, есть арт-бизнес и он процветает. А на ваш взгляд он существует?

Владимир Овчаренко: Ответ очевиден: конечно, существует, потому что я тут сижу. Я занимаюсь арт-бизнесом, я не занимаюсь открытием этих белых пространств, чтобы самому сидеть на картинки смотреть. Боровский - великий куратор и зам. директор “Русского музея”, что он может знать про арт-рынок.

Константин Дорошенко: В общем-то, положа руку на сердце, ему и не нужно об этом знать, иначе он может стать плохим куратором.

Владимир Овчаренко: Да, это не его сфера. У нас есть такая специфика, не знаю как на Украине, что я не коммерческая организация, я поддерживаю искусство. А значит все те люди, которые поддерживают искусство и художников, чтобы они жили и зарабатывали деньги как галерея, аукцион или просто дилерская структура, они какие-то недоразвитые. Должен сказать, что это полный бред, в мире это так не организовано. А во-вторых, надо сказать, что все 90-ые годы никаких этих фондов и  музеев не существовало, они ничего не делали для поддержки современного искусства.

Константин Дорошенко: А как же центр Сороса?

Владимир Овчаренко: Это в Киеве.

Константин Дорошенко: А в Росси центр Сороса так и не работал?

Владимир Овчаренко: Был, он что-то работал, но основные..

Константин Дорошенко: Мизиано.

Владимир Овчаренко: А что Мизиано делал?

Константин Дорошенко: Теоретизировал искусство.

Владимир Овчаренко: Наверное, но я имею в виду, что практическую поддержку художников осуществляли именно галереи. В начале нулевых организовались мощные фонды, сейчас они растут и растут, и это очень здорово. Как обычно, всегда есть две темы: или ты тратишь деньги, как музеи, или ты зарабатываешь, как галереи. Но и те, и другие они про одно и то же. Идея всех структур, которые действуют в этой индустрии,  простая – ты должен поддержать художника. Не имеет значения, как ты это делаешь: продаешь, выставляешь, печатаешь книжку.

Дмитрий Терешков: А что это за практика “Все по 100”, она так представлена как что-то особенное и уникальное, где стартовая цена всех лотов 100 евро. В чем здесь особенность?

Владимир Овчаренко: Вы меня снова возвращаете в эти проекты. Тогда вернемся к «VLADEY», потому что “Все по 100”, это один из проектов «VLADEY». Если говорить про то, как это все начиналось, в 13 году как раз заканчивался проект “RedOctober”, о котором мы раньше говорили. Предпоследним проектом “RedOctober” был благотворительный аукцион “HelpКрымск, тогда там случилось трагическое наводнение, много людей погибло. Иногда тебя что-то поражает как трагедия, мы буквально за 4 дня организовали этот благотворительный аукцион, обзвонили художников и сказали: “Давайте что-то сделаем”. За четыре дня собрали около 200-250 тысяч евро. Мы решили не давать никаким фондам, чтобы не распилили, и привезли 300 детей из Крымска на 3 дня в Москву, сделали им экскурсию. Мне кажется, было важно, что дети, которые пережили это, чтобы они чуть-чуть отвлеклись. Они бы никогда больше в жизни в Москву не попали бы, это супер дорого для их семей. Они посмотрели и теперь понимают, что страна большая, кто-то может им помочь, мы едины в этом горе. Этот опыт, что благотворительный аукцион прошел успешно, стали думать, а если убрать благотворительную составляющую, может ли быть просто рыночный аукцион. Потому что когда человек приходит на благотворительный аукцион и покупает, им двигают два импульса: с одной стороны, помочь, с другой стороны, приобретать что-то как произведение искусства. А если мы уберем эту составляющую помощи, просто искусство может что-то стоить, может быть организована такая мини-биржа, чем,  по сути,  является аукцион? Если это имеет не одноразовый характер, то это превращается в какую-то биржу, где люди могут смотреть какие-то котировки, как это двигается. Условно говоря, в тот раз Чичкана продали за столько, а сейчас подороже, наверное, Чичкан растет. Собственно говоря, начали делать эти аукционы, провели первые успешно как раз на Красном октябре, в 13 году. Теперь мы делаем два аукциона в год, осенне-весенние, они называются вечерние, с серьезными начислениями. Для поддержки тех людей, которые только присматриваются к арт-рынку или сочиняя какие-то новые игровые модели, мы придумали такой формат “Все по 100”. Это аукцион, где все лоты, начиная с того же Кабакова, какой-то серьезный набор имен, начинаются со 100 евро. Рекорд, который мы достигли, по-моему, 42 тысячи евро за работы Олега Целкова. В большинстве случаев, конечно, собираются люди, которые оценивают это уже по-своему, но на самом деле стартуем практически с нуля.

Константин Дорошенко: Хочу вернуть вас к авторам вашей галереи. Меня заинтересовало, что кроме прочего среди ваших авторов заявлен Даниэль Рихтер, это достаточно дорогой немецкий художник. Прошу слушателей не путать его с Герхардом Рихтером, который в разы дороже. Нужно сказать, что есть спрос на современное немецкое искусство на российском рынке либо вы работаете с Рихтером для немецкого и европейского рынка, потому что там он в самом деле популярен? Если слушатели забьют имя Даниэля Рихтера в поисковую систему в Интернете, то найдут очень впечатляющие работы. Вплоть до того что его работы покупают даже рафинированные берлинские рестораны. Как такое сотрудничество строится и, простите за реалистичность, зачем вы Рихтеру, если у него итак все хорошо с продажами в Европе?

Владимир Овчаренко: Здесь все очень просто. Если в Киеве магазин дорогостоящего итальянского бренда, например, я проезжал мимо Brunello Cucinelli. Я просто больше не видел, наверное, еще есть  Prado, Gucci. Тоже можно сказать, а зачем Праде Киев или Украина. Но, тем не менее, любому бренду, в том числе и художнику или его дилеру, интересен новый рынок. Он интересен в той мере, насколько он готов к восприятию того или иного автора. Получается так, что сейчас, наверное,  ни Украина, ни Россия, честно говоря, как рынок для топовых западных художников не рассматривается. И русские сократили свои объемы закупок, и на Украине не было так много, 2-3 человека, которые покупали, сейчас тоже это все потише стало. Тем не менее, все это все равно имеют в голове. Допустим, приводит Даниэль Рихтер, у него галерея в Берлине, в Лос-Анджелесе, в Нью-Йорке. А что русские, можем ли мы как-то там быть позиционированы, можем ли мы там найти свой фан-клуб в лице коллекционеров, музеев, кураторов? Всегда этот вопрос существует, у кого-то он может находится в списке после Бразилии, Китая или Австралии. Выставку Даниэля Рихтера мы делали или в 12 или в 11 году в “Риджине”. Мы делали не только Даниэля Рихтера, мы работаем с Джонатоном Мезе с 2005, мы делали выставку Джека Пирсона, или еще какая-то большая групповая была. В 95 году мы делали первую выставку о красоте, это был большой микс русских и западных художников, которые курировал Дэн Камерон,  на тот момент  топовый нью йоркский куратор из NewMuseum, до того как он стал NewMuseum. У нас большой опыт работы с западными художниками, но это всегда вопрос интереса. Скажем, если вы хотите какие-то истории, например Даниэль Рихтер или какого-то художника топового уровня, это всегда ухаживание. Галерея ухаживает за этими художниками: ты должен дружить, приезжать, поддерживать, показать свое расположение. Это не только голимый бизнес,  это точно не работает по принципу: ты привез – сделал выставку – а потом отвез туда. Если ты отвез туда, все же умные, все говорят: “А зачем ты нам здесь нужен? Зачем ты нам Pradoвернул, иди в своем Киеве или Москве продавай”.  Так как мы бегуны на длинные дистанцию, мы что-то пробуем, что-то у нас получается, что-то не получается, мы зарабатываем опыт и мы отлично представляем что происходит. Один из примеров, Роуз Вайли,  британская художница, которую мы открыли в 2010 или 11 году. Ей было на тот момент уже 73 года, очень крутая художница, которая жила в пригородах Лондона. Мы сделали ее персональную выставку в Москве с каталогом. Это был первый каталог в ее жизни. Что вы думаете? Два месяца назад выставка Дэвида Цвирнера в Лондоне, мы делаем запрос - цены от 70 до 100 тысяч долларов все проданы. Или какой-нибудь  британский художник Райан Мосли. Какие-то мы делали открытия до того как их кто-то раскопал. Поэтому что-то получается, что-то нет, какие-то художники идут вверх, какие-то идут вниз. Это обычная практика любого бизнеса.

Константин Дорошенко: Недавно вышел рейтинг издания “Артгид”, одного из моих любимых российских изданий о современном искусстве: “Топ-50 самых влиятельных людей в современном искусстве России”. Он интересно делится, подсчет ведется по нескольким категориям. По мнению всех, Владимир Овчаренко занимает там 17 место. По мнению культуртрегеров - 8-ое место, по мнению журналистов - 19-ое, по мнению художников-38-ое. Как вы это прокомментируете, почему вас так художники не любят?

Владимир Овчаренко: Вы знаете, я к этим рейтингам спокойно отношусь. У нас в России, может исторически, потому что большая история Советского Союза и большое влияние леватских настроений, я не знаю, я не изучал…

Константин Дорошенко: В европейском искусстве эта тенденция достаточно давно.

Владимир Овчаренко: Я не уверен в этом. Это нам всем кажется, что на Украине всегда сканируется именно леватское.

Константин Дорошенко: Посмотрите, последнюю Венецианскую Биеннале, она практически вся была посвящена леватским темам: Карла Маркса со сцены читали, и.т.д. А Венецианская Биеннале это же заявка на тенденцию мировую.

Владимир Овчаренко: Чего-то, может, и читали в одном павильоне.

Константин Дорошенко: В главном павильоне.

Владимир Овчаренко: В том же павильоне 47 других художников вообще о другом пели. Нам все время кажется, так как у нас политика все время находится на острие, что в мире всех только политика интересует. На самом деле, искусство это не про политику. Чуть-чуть есть этот левый сектор или политически настроенные художники, или феминистски настроенные художники,  но это такие сектора, которые занимают 3-5%, а все остальные художники они совсем о другом певцы. Конечно, легче всего для СМИ выдернуть эту шоковую составляющую. А какой ты от Герхарда Рихтера шок получишь? Только цена на аукционе.

Константин Дорошенко: Для некоторых до сих пор это эстетический шок, потому что то, как развивалось немецкое искусство после Второй мировой войны, очень отличается от того, как у нас оно развивалось.

Владимир Овчаренко: У нас какое искусство развивалось?  Современное искусство в Москве, может побольше, с каких-то нон-конформистов, с 60-ых, а здесь с 80-ых. Это все совсем свежее. Конечно, мы уже не такие молодые, нам хочется, чтобы здесь и сейчас все происходило, на самом деле, это все долговременные процессы. Тоже самое здесь, на Украине. Я свидетель, мы приводим “Паркоммуну”, и когда там Сорос существовал активно, и когда Пинчук начал и до Пинчука, и сейчас ты видишь какие-то изменения. Не было же PinchukArtCentre20 лет назад, не было 5-7 галерей, который здесь существуют. Как-то ребята варятся в этом соку, пытаются какие-то разные бизнес модели: кто-то кафе использует, кто-то еще что-то. “Арсенал”, честно говоря, не знаю в каком сейчас состоянии, но тоже какая-то политика была, этого же тоже не существовало 10 лет назад. Это все положительные изменения, которые мы не можем сканировать. Нам кажется, что день ото дня ничего лучше не становится, но от десятилетия к десятилетию точно становится. Я вам должен сказать, что через 10 лет и там и там будет еще круче. Все очень просто: растет молодое поколение, оно имеет возможность  и ездить и посещать страны, во-вторых, есть Интернет, где они имеют доступ ко всей информации. Все музеи и выставки пытаются выложить, все соцсети настроены на популяризацию. Становится больше художников, люди которые сидят в Киеве, в Днепропетровске, в Харькове, где угодно, они могут стать свидетелями этого. У кого-то есть деньги, он может купить билет и долететь или доехать до Польши, где тоже активная художественная жизнь. Если мое поколение было воспитано на каких-то  советских учебниках “Родной литературы”, где сзади были Верещагин, Айвазовский или какие-то вожди, поднимающие знамя, какие-то подобные сюжеты. Сейчас, я думаю, еще 10-15 лет пройдет, даже сейчас ты скажешь молодежи: “Что такое Айвазовский?” Они вообще не поймут о чем речь. Сейчас открой Интернет, каких  только нет образов морских пучин, а с появлением Photoshopвопроса, кто такой Айвазовский не стоит.

Дмитрий Терешков:  На этом и закончим. Нашим гостем был  российский предприниматель, галерист, основатель и директор галереи “Риджина”. Это была программа Циники. Спасибо.